Жозе-Мариа де Эредиа (перевод Г. Шенгели)

ЕМУ ЖЕ

Ацтеков победив, гваяков - все кругом:
Пампасы, и леса, и горы, и потоки,
Они оставили лишь зыбкие намеки:
Прозванья, титулы - давно умолкший гром.
Лишь ты, ты основал, надменностью влеком,
У караибских вод вновь Карфаген высокий,
И там, где Атрато в Дарьей сошел глубокий,
Диск солнца красного преодолен крестом.
На острове своем меж волн пенноодетых,
Презрев года, ветра, и грозы, и людей,
Возносит город твой строй башен и церквей.
И правнуки твои чеканят на монетах
Рельефом тщательным три пальмы, что хранят
Под кроной золотой серебряный твой град.

Константин Бальмонт

КАК ИСПАНЕЦ

Как Испанец, ослепленный верой в Бога и
любовью,
И своею опьяненный и чужою красной
кровью,
Я хочу быть первым в мире, на земле и на воде,
Я хочу цветов багряных, мною созданных везде.
Я, родившийся в ущелье, под Сиэррою-Невадой,
Где лишь коршуны кричали за утесистой
громадой,
Я хочу, чтоб мне открылись первобытные леса,
Чтобы заревом над Перу засветились небеса.
Меди, золота, бальзама, бриллиантов
и рубинов,
Крови, брызнувшей из груди побежденных
властелинов,
Ярких зарослей коралла, протянувшихся
к лучу,
Мной отысканных пределов жарким сердцем
я хочу.
И, стремясь от счастья к счастью, я пройду
по океанам,
И в пустынях раскаленных я исчезну
за туманом,
Чтобы с жадной быстротою Аравийского коня
Всюду мчаться за врагами под багряной
вспышкой дня.
И, быть может, через годы, сосчитав свои
владенья,
Я их сам. же разбросаю, разгоню,
как привиденья,
Но и в час переддремотный, между скал
родимых вновь,
Я увижу Солнце, Солнце, Солнце, красное,
как кровь.

Николай Гумилев

КОНКВИСТАДОР

От дальних селений,
Сквозь лес и овраги,
На праздник мучений
Собрались бродяги.
Палач приготовил
Свой молот зловещий,
И запаха крови
Возжаждали клещи.
И пел конквистадор,
Привязан у пальмы:
«До области ада
Изведали даль мы.
Вот странные воды,
Где смертный не плавал,
Где, Рыцарь Невзгоды,
Скитается Дьявол.
А дальше не будет
Ни моря, ни неба,
Там служат Иуде
Постыдные требы.
Но пелись баллады
В вечерних тавернах,
Что ждет Эльдорадо
Отважных и верных.
Под звуки органа
Твердили аббаты,
Что за морем страны
Так дивно богаты.
И в сонных глубинах
Мы видели город,
Где алых рубинов
Возносятся горы».
А пламя клубилось;
И ждал конквистадор,
Чтоб в смерти открылось
Ему Эльдорадо.

Николай Гумилев

РЫЦАРЬ С ЦЕПЬЮ

Слышу гул и завыванье призывающих рогов,
И я снова конквистадор, покоритель городов.
Словно раб, я был закован, жил, униженный,
в плену,
И забыл, неблагодарный, про могучую весну.
А она пришла, ступая над рубинами цветов,
И, ревнивая, разбила сталь мучительных оков.
Я опять иду по скалам, пью студеные струи;
Под дыханьем океана раны зажили, мои.
Но, вступая, обновленный, в неизвестную
страну,
Ничего я не забуду, ничего не прокляну.
И, чтоб помнить каждый подвиг, -
и возвышенность, и степь,
Я к серебряному шлему прикую стальную цепь.

Николай Гумилев

СТАРЫЙ КОНКВИСТАДОР

Углубясь в неведомые горы,
Заблудился старый конквистадор,
В дымном небе плавали кондоры,
Нависали снежные громады.
Восемь дней скитался он без пищи,
Конь издох, но под большим уступом
Он нашел уютное жилище,
Чтоб не разлучаться с милым трупом.
Там он жил в тени сухих смоковниц,
Песни пел о солнечной Кастилье,
Вспоминал сраженья и любовниц,
Видел то пищали, то мантильи.
Как всегда, был дерзок и спокоен
И не знал ни ужаса, ни злости,
Смерть пришла, и предложил ей воин
Поиграть в изломанные кости.

Бертольт Брехт (перевод В. Зоргенфрея)

О СПОДВИЖНИКАХ КОРТЕСА

Прошло семь дней. Повеял легкий ветер,
Поляны посветлели. Встало солнце,
И отдохнуть они решили. Вскрыли
Бочонки с водкой, выпрягли быков.
И к ночи часть зарезали. Когда же
Прохладно стало, нарубили веток
В болоте, жестких, толщиною в руку.
Потом глотали, на закате, мясо,
И запивали водкою, и пели.
А ночь была свежа и зелена.
Охрипнув, вдоволь водки наглотавшись,
С холодным взором, в звезды устремленным,
Они заснули в полночь у костра.
И спали крепко, но под утро слышал
Иной из них сквозь сон мычанье бычье.
Они проснулись в полусне - в лесу.
Отяжелев, со взором остеклелым,
Они встают, кряхтя, и в изумленье
Над головами видят свод из сучьев,
Сплетенных тесно, листьями покрытых
И мелкими, пахучими цветами.
И начинает свод уже давить
И, кажется, густеет. Душно. Солнца
Не видно, неба тоже не видать.
- Где топоры? - взревел начальник дико.
Их не было. Они лежали дальше,
Там, где быки мычали. Спотыкаясь,
Проклятья изрыгая, рвутся люди
Сквозь поросль, обступившую стеной.
Руками ослабевшими, рыча,
Кустарник рвут, - а он слегка дрожит,
Как будто он колеблем легким ветром.
Два-три часа бесплодно потрудившись,
Они угрюмо приникают лбами,
Блестящими от пота, к жестким сучьям.
А сучья разрастаются, теснее
Сплетаясь. Позже, к вечеру, который
Был темен, - листья сверху разрослись, -
Они сидят, как обезьяны в клетке,
В молчании, и голод их томит.
В ночь гуще стала поросль. Но, должно быть,
Взошла луна. Светло довольно было.
Они друг друга видели еще.
Лишь к утру лес разросся так, что больше
Они уж ничего не различали.
Днем раздалось в лесу как будто пенье,
Но глухо. Перекличка, может быть.
Потом затихло. И быки молчали.
Под утро словно долетел до слуха
Их рее, но издалека, А потом
И вовсе стало тихо. Не спеша,
При легком ветре, под лучами солнца,
Лес поглотил в короткий срок луга.
1919 г.

Жак Брейль (перевод Е. Витковского)

ЗОЛОТОЕ РУНО

Вы, конкистадоры, былые мореходы,
Голландцы храбрые и рыцари свободы,
К Америкам спеша, вы бороздили воды
В тоске о Золотом руне.
И вы, философы, алхимики Востока,
Секреты вещества познавшие глубоко,
Вы, мудрости ища, искали только тайну
Легенд о Золотом руне.
Вы, корольки на час, вы, грозные владыки,
Бездарный Пятый Карл иль вправду
Карл Великий,
Искали чести вы, а находили блики
Мечты о Золотом руне.
Вы, крестоносные бойцы, народ упрямый,
Искавшие Грааль, вздымая орифламмы,
Но обрести могли взамен плюмажа славы
Рассказ о Золотом руне.
И вы, мечтатели, смутители порядка,
Андалусийцы, как вы петь умели сладко,
Как много песен, вы оставили потомкам,
Но все о Золотом руне.
И те, кто ныне жив, и кто придет в грядущем,
Противники богам, быть может, всемогущим,
Вас не тоска грызет по дивным райским
кущам,
Нет, мысль о Золотом руне.

Генри Лонгфелло (перевод А. Спаль)

КОЛОКОЛА САН-БЛАСА

Что колокола Сан-Бласа
Говорят судам на трассе
Мазатлан - далекий юг?
Лишь прибрежный шум прибоя
Слышит судно в них любое,
Слышит шкипер, моря друг.
Для меня же, фантазера,
Явь и грезы, как озера,
Различавшего едва,
Колокольный звон Сан-Бласа
Дикой музыкой казался
И звучнее, чем слова.
Это голос церкви, веры;
Старцы, девы, кавалеры
Сердцем слышат звук и тон,
Всем един, для всех он разный,
Каждый - смысл разнообразный
В этот вкладывает звон.
То - Былого голос медный,
Века, что царил победный,
Власти жесткой, гневных сил;
Флаг Испании кумиром
Реял здесь, над этим миром,
Где владыкой пастор был.
Где ж часовня, что взирала
На портовый город с вала?
В прах рассыпалась она;
Под дубовыми столбами
Ветр качнет колоколами,
Медь их ржавчиной больна.
И звонят они устало:
«Старой веры, знать, не стало,
Вера новая взошла,
Та, что нас не защитила,
Ветру и дождям открыла,
Кровлю с башни содрала.
А давно ль в чести мы, были,
В стенах с кровлею звонили,
Был далеко слышен звон;
Возле нас кружили стаи
Белых чаек, в небе тая,
Как святые без имен.
Ах, святые! Где вы нынче?
Честь забыта и обычай.
Спите вы или мертвы?
Вот и миссия святая
Разрушается - пустая,
Арендатор - клок травы.
О, вернитесь к нам обратно,
Дни былые, троекратно
Возвращая свет, что свят;
Мало к вере устремленья,
Пламенных сердец и рвенья,
Рук, что строят и творят.
Вновь с высокой колокольни
Мы пошлем над миром дольним
Звон, ведь мы еще сильны;
Как изгнанники из ссылки
Возвратясь, мы грянем пылко:
«Лишь священник - князь страны!»
О, колокола Сан-Бласа,
Вы взываете напрасно!
Глухо Прошлое к мольбе;
Мрак ночной оставив где-то,
Мир, вращаясь в сфере света,
Этот свет обрел в себе.

Алексей Тимофеев

ПИРАТЫ

Мы живем среди морей
В кораблях летучих,
Лес наш - тучи; соловей –
Плеск валов гремучих.
Не посеявши, мы жнем;
Не прося, имеем;
День проходит полуднем,
Будни - юбилеем.
Если ж праздник задаем
Перед общей сменой –
Облака горят огнем,
Море брызжет пеной.
Нам не нужны ни друзья,
Ни отцы, ни сваты;
Не роднясь, мы все родня;
Не женясь, женаты.
Корабли и острова.
Дань несут без платы...
В небе царствуют грома,
На море - пираты!
17феврапя 1835 г.

Генри Лонгфелло (перевод Вс. Рождественского)

ГОЛЛАНДСКАЯ КАРТИНА

Симон Данса встречает родная земля.
Был он грозным пиратом, прославленным
в мире,
Сжег в Испании бороду у короля,
Заманил он аббата на борт корабля,
Чтоб продать его в рабство в Алжире.
В доме возле Мааса, где флюгер перо
Среди крыш островерхих развеял, как пламя,
Есть награбленных кубков и блюд серебро,
Кладовых монастырских и замков добро,
И ковры, что расшиты шелками.
А в саду, где алеет над грядкой тюльпан,
У реки с величавым и тихим теченьем,
В шапке мавра, в загаре полуденных стран,
Коренастый и крепкий старик капитан
Предается воскресшим виденьям.
Вспоминает с усмешкой, как ввергнут в беду
Был испанский король, побледневший
от страха,-
И на турок похожи тюльпаны в саду,
А безмолвный садовник, копавший гряду,
Чем-то сразу напомнил монаха.
Эти мельницы там, средь болотных лугов,
В сероватом тумане вечернего часа –
Словно башни испанских приморских xoлмов
С бородатою стражей средь острых зубцов,-
Хоть пред ним только воды Мааса.
В дни, когда все затянет осенним дождем,
С трубкой длинной он долго сидит у камина,
И друзья-моряки собираются в дом –
В эспаньолках, седые, с суровым лицом,
Кольцах, блещущих каплей рубина.
Так сидят они в мраке, в дождливые дни
Иль в мерцающем отблеске ночи осенней.
По рисунку, по цвету в неясной тени
На полотна Рембрандта похожи они
Пред камином в игре светотени.
О счастливых, несчастных сраженьях давно
Их беседа ведется, как прежде бывало.
Таррагоны янтарное, цедят вино –
При набегах у грандов добыто оно
Иль из тьмы монастырских подвалов.
Беспокойно шагает он взад и вперед
В низком зале, вечернею мглою объятом,
Как корабль, что, тоскуя, на якоре ждет,
И колышется в мерном движении вод,
И скрипит напряженным канатом.
Вновь таинственный зов долетает сквозь тьму,
Голос ветра и глухо шумящего моря;
Он зовет его, манит и шепчет ему:
«Симой Данс! Что же медлишь ты здесь?
Почему?
В путь со мной собирайся, не споря!»
И пирату уже ненавистна земля.
Гул морской перед ним все вольнее и шире.
Вспомнил он, как пришлось подпалить короля,
Взять обманом аббата на борт корабля
И продать его в рабство в Алжире.