Н. Карпов

УЧИТЕЛЬ

Я не работал у станка,
Не задыхался у мартена,
И от гудка и до гудка
Меня не поглощала смена.
Я ничего не произвел —
Ни паровоза, ни детали,
И мой простой рабочий стол
Сравнится с фабрикой едва ли.
Но по утрам вхожу я в класс —
Свое задание решаю.
И семь десятков детских глаз
Меня безмолвно вопрошают.
К доске неспешно подхожу,
Черчу окружности и призмы.
Что я в детей сейчас вложу,
С тем и пойдут они по жизни.
И если что-то не успел
И что-то пролетело мимо,
Так и останется пробел,
Скорей всего невосполнимый.
Моя работа нелегка,
И коль не оправдал надежды,
Назавтра встанут у станка
И лоботрясы и невежды.
И нивы лесом зарастут,
Водой источатся овражной.
Выходит — мой негромкий труд
В стране один из самых важных.
...Стоит глубокая зима.
Я, как строитель белых зданий,
Кладу высокие дома
Из кирпичей незримых — знаний!

А. Дементьев

УЧИТЕЛЯ

Учителей своих не позабуду.
Учителям своим не изменю.
Они меня напутствуют оттуда,
Где нету смены вечеру и дню.
Я знаю их по книгам да портретам,
Ушедших до меня за много лет.
И на земле, их пламенем согретой,
Я светом тем обласкан и согрет.
Звучат во мне бессмертные страницы.
Когда мы об искусстве говорим.
Все в этом мире может повториться.
И лишь талант вовек неповторим.
К учителям я обращаюсь снова,
Как к солнцу обращается земля.
И все надеюсь — вдруг родится слово
И улыбнутся мне учителя.

Ю. Кузнецов

ПОРТРЕТ УЧИТЕЛЯ

Он истину мира сего
Принес на ладони тебе:
«Не мысли другому того,
Чего не желаешь себе».
Он светло-рус, и мягко бьет о плечи
Его волос струящийся потоп,
И чист его широкий светлый лоб,
И нет на нем морщин противоречий;
Темней волос его прямые брови,
Его глаза невыразимы в слове,
Как будто небеса глядят на вас,
Чуть подняты обочья синих глаз
И глубину ресницы оттеняют;
Едва заметно скулы проступают,
А плавный нос ни мягок и ни груб,
Усы не закрывают полных губ,
Густая борода невелика,
Слегка раздвоена на подбородке.
Высок и прям. Его издалека
Народы узнавали по походке.
Он исходил и Запад, и Восток,
И Юг, и Север вдоль и поперек.
Две бездны разом видел он во мраке:
И солнце и луну. И на песке
Порой чертил пространственные знаки,
И после их стирал в глухой тоске.
Ученики, предавшие его,
Такое действо посчитали странным
И, потаясь, спросили: — Отчего
Не пишешь ты на чем-то постоянном? —
И слово указательным перстом
Он начертал на воздухе пустом.
И вспыхнуло, и засияло слово,
Как молния... И молвил он сурово:
— Вот ваше постоянное. Вот то,
Чего не может вынести никто.
Покоя пег: вы грезите покоем,
А силы тьмы вокруг теснятся роем.
Три битвы, три войны идут от века.
Одна идет, сокрыта тишиной,
Между свободной волей человека
И первородно-личною виной.
Вторая битва меж добром и злом,
Она шумит по всем земным дорогам.
А третья — между дьяволом и богом,
Она гремит на небе голубом.
В душе и рядом бьется тьма со светом,
И первый крик младенца — он об этом.
Раскаты грома слышатся в крови,
Но говорю вам: истина в любви.
Не ждите чуда, не просите хлеба.
Ваш путь туда! — он указал на небо.
Ученики ему сказали: — Отче,
Уныние в крови, а ты горишь,
И коротко, и просто говоришь,
Но можешь ты сказать еще короче?
— Могу! — и на ладони написал
Он истину и миру показал.
— В двух первых битвах победите с нею.
О третьей битве говорить не смею.
Направит вас туда, преобразив,
Иного мира воля и порыв.

В. Ащеулов

УЧИТЕЛЯ

Когда уходят в жизнь ученики,
Учителя, оставшись на пороге,
Зачем-то трут и трут свои очки
И после долго смотрят в даль дороги.
Я думаю об этом без конца
И тайный смысл становится понятен:
Все, что прошло сквозь их сердца,
Должно в дорогу уходить без пятен.

Е. Евтушенко

Гремит «Авроры» эхо

Гремит «Авроры» эхо,
пророчествуя нациям.
Учительница Элькина
на фронте в девятнадцатом.
Ах, ей бы Блока, Брюсова,
а у нее винтовка.
Ах, ей бы косы русые,
да целиться неловко.
Учительница Элькина
раскрывает азбуку.
Повторяет медленно,
повторяет ласково.
Слог
выводит
каждый,
ну а хлопцам странно:
«Маша
ела
кашу.
Маша
мыла
раму».
Напрягают разумы
с усильями напрасными
эти Стеньки Разины
со звездочками красными.
Учительница, кашляя,
вновь долбит упрям:
«Маша
ела
кашу.
Маша мыла раму».
Но, словно маясь грыжей
от этой кутерьмы,
винтовкой стукнул рыжий
из-под Костромы:
«Чего ты нас мучишь?
Чему ты нас учишь?
Какая Маша!
Что за каша!»
Учительница Элькина
после этой речи
чуть не плачет...
Меленько
вздрагивают плечи.
А рыжий огорчительно,
как сестренке, с жалостью:
«Товарищ учителка,
зря ты обижаешься.
Выдай нам,
глазастая,
такое изречение,
чтоб схватило за сердце, —
и пойдет учение...»
Трудно это выполнить,
но, каноны сламывая,
из нее выплыло
самое-самое,
как зов борьбы,
врезаясь в умы:
«Мы не рабы...
Рабы не мы...»
И повторяли,
впитывая
в себя до конца,
и тот,
из Питера,
и тот,
из Ельца,
и тот, из Барабы,
и тот,
из Костромы:
«Мы не рабы...
Рабы не мы...»
Какое утро чистое!
Как пахнет степь цветами!
Ты что ползешь,
учительница,
с напрасными бинтами?
Ах, как ромашкам бредится —
понять бы их, понять!
Ах, как березкам брезжится —
обнять бы их, обнять!
Ах, как ручьям клокочется —
припасть бы к ним, припасть!
Ах, до чего не хочется,
не хочется
пропасть!
Но ржут гнедые,
чалые...
Взмывают стрепета,
задев крылом,
печальные,
пустые стремена.
Вокруг ребята ранены, порубаны,
постреляны..,
А ты все ищешь раненых,
учительница Элькина?
Лежат,
убитые,
среди чебреца
и тот,
из Питера,
и тот,
из Ельца,
и тот,
из Барабы,
и тот, из Костромы,
еще живой как будто,
и лишь глаза странны.
«Подстрелили чистенько.
Я уже готов.
Ты не трать, учителка,
на мета бинтов».
И, глаза закрывши,
почти уже не бывши,
что-то вспомнил рыжий,
улыбнулся рыжий.
И выдохнул
мучительно,
уже из смертной мглы:
«Мы не рабы, учителка,
рабы не мы …»

Я. Смеляков

Мой учитель

Был учитель высоким и тонким,
с ястребиной сухой головой.
Жил один, как король, в комнатенке
на втором этаже под Москвой.
Никаким педантизмом не связан,
беззаветный его ученик,
я ему и народу обязан
тем, что все-таки знаю язык.
К пониманью еще не готовый,
слушал я, как открытье само,
слово Пимена и Годунова,
и смятенной Татьяны письмо.
Под цветением школьных акаций,
как в подсумок, я брал сгоряча
динамитный язык прокламаций,
непреложную речь Ильича.
Он вошел в мои книжки неплохо.
Он шумит посильней, чем ковыль,
тот, что ты создавала, эпоха, —
большевистского времени стиль.
Лишь сейчас, сам уж вроде бы старый,
я узнал из архива страны,
что учитель мой был комиссаром
отгремевшей гражданской войны.
И ничуть не стесняюсь гордиться,
что на карточке давней в Москве
комиссарские вижу петлицы
и звезду на прямом рукаве.

О. Шестинский

Моей первой учительнице

Таисия Ивановна Гладких,
я вспоминаю Вас
двадцатилетней
в тот год прекрасный,
мирный,
но последний
год без смерти и взрывов
огневых.
Таисия Ивановна Гладких,
Вы, может, не подозревали
сами,
к нам в душу глядя ясными
глазами,
что, обучая счету и письму,
не просто лишь знакомили
с азами —
путь намечали сердцу и уму.
Гуманности наглядные уроки
я получил в нерадостные
сроки,
когда, простыв, надолго слег
больной,
Вы, времени имея
не в излишке,
подсев к кровати, мне
читали книжки,
румяная с морозца,
в выходной.
Когда же в тире
Осоавиахима,
в буржуя целя, я стрелял
не мимо,
Вы говорили: «Молодец,
стрелок!..»
Что будет завтра, я еще
не ведал,
но ЗАВТРА
я не струсил и не предал,
был старшим братьям
в помощь, чем уж мог.
Нет, не житейской мудрости
каноны
и не природоведенья
законы,
не сладкогласность
романтичных чувств,
но так, как обусловила
эпоха,
мы поняли, что хорошо,
что плохо,
в мальчишестве из Ваших
юных уст.
Ровесники на довоенном
снимке,
Вы нынче, как на Марсе,
в странной дымке,
да сколько и осталось вас
в живых?
Одни погибли в мерзлоте
блокады,
другие угодили под снаряды
на отчих ленинградских
мостовых.
Мы много видели и много жили,
но, горький груз надежд,
потерь, страстей
неся по жизни,
не переложили
на плечи родичей или
друзей.
И если что-то стоим,
что-то строим
на благо мира,
Родины,
Земли —
лишь потому, что мы верны
устоям,
что Вы когда-то в нас
вложить смогли.

А. Межиров

Учитель

Как быстро и грозно вертится Земля
И школьные старятся учителя!
Нет силы смотреть, как стареют они
За мирные дни, за военные дни.
Вернешься с войны, мимо школы
пройдешь, —
Как прежде, шумит у дверей молодежь.
А школьный учитель — он так постарел! —
В глубоких морщинах и волосом бел.
Ссутулились плечи, пиджак мешковат,
И смотрит, как будто бы в чем виноват.
Как быстро и грозно вертится Земля
И школьные старятся учителя!

Л. Куклин

Старые учителя

Разными были учителя
В человеческом общежитии,
Но на них держалась наша земля,
Наши открытия...
Они не ожидали от нас
Непременной известности,
Но предпочитали известный запас
Порядочности и честности.
Многие морщились от болтовни,
Пустопорожней бойкости,
Личным примером учили они
Элементарной стойкости...
Имели крепкий душевный костяк,
Уважали свое призвание.
Некоторые — заслуженные, прочие — так,
Без всякого звания.
Охраняли нас — спасибо скажи! —
В года немыслимой сложности.
И — в большинстве! — избегали лжи
По мере возможности.
Когда постигнешь, что в личной судьбе
Не все теоремы докажутся, —
Старые учителя тебе
Такими родными покажутся!
Незримо поддерживают плечом —
Птенцов своего племени.
Поговорить бы с ними — и есть о чем!
Да все как-то нет времени...
Выросли школьные тополя.
И мы живем, не теряемся:
Нынче сами — учителя.
Как умеем — стараемся...

В. Берестов

Урок листопада

«А дальше, ребята, урок листопада.
Поэтому в класс возвращаться не надо.
Звонок прозвенит — одевайтесь скорей
И ждите меня возле школьных дверей».
И парами, парами следом за нею,
За милой учительницей своею,
Торжественно мы покидаем село.
А в лужи с лужаек листвы намело.
«Глядите! На елочках темных в подлеске
Кленовые звезды горят, как подвески.
Нагнитесь за самым красивым листом
В прожилках малиновых на золотом.
Запомните все, как земля засыпает,
Как ветер листвою ее засыпает».
А в роще кленовой светлей и светлей —
Все новые листья слетают с ветвей.