Г. Черепанов

МЫСЛИ, ВОЗНИКШИЕ ПРИ ЧТЕНИИ КНИГИ ПО АРХЕОЛОГИИ

Была для древних каменная яма
Пристанищем от снега и дождя...
Мы древность судим примитивно прямо,
Следы цивилизаций находя.
А древние мудрее и ученей
Прожили жизнь земную, может быть...
Потомки их уже во время оно
Сумели мудрость пращуров забыть.
Кичливые порой умом и силой,
На прошлое мы смотрим свысока...
А в прошлом детство матери-России,
Прекрасное, прошло наверняка.
Она копила и изобретала
Все, что полезным детям быть могло…
А по ночам она о нас мечтала:
Наш Путь прозрев, вздыхала тяжело
Ей виделись века кровопролитий,
Вослед за этим мирные века.
Гагарина держала на орбите
России материнская рука.
Россия щедро и великодушно
Могучим сердцем создала язык,
Чтобы в стихах явил народам Пушкин,
Как в зеркале, России дух и лик.
Грядущий археолог, отработав
Лет нынешних пласты, к исходу дня,
Найдет в разбитом школьном зданье фото:
Отряд детей у Вечного огня.
К огню они пришли из средней школы,
Чтоб павшим на войне отдать поклон...
«Огнепоклонство...» -
скажет археолог
Грядущих лет. И ошибется он.
Сегодня, находя в глубоких ямах
Оружие, посуду, черепки,
Не судим ли мы примитивно прямо
О тех веках, что слишком далеки?
Там наше детство солнечно и звонко
Отвеселилось, возмужав давно...
Понять глубинно взрослому ребенка
Душою огрубевшей не дано.

М Синельников

АРХЕОЛОГ

Старик археолог с берцовою костью в кармане,
Овеянный снегом и серою пылью могил,
Ты спал на вагоне, ты ехал верхом на баране,
Ты клялся Кораном и конскую кожу варил.
И ты возвратился в затерянный мир Согдианы,
Чьи древние звезды полвека светили тебе.
И в черную ночь потянулись курганы, курганы,
И красное солнце спустилось по красной тропе.
Но пашней и пастбищем стало твое городище,
Пахучее сено свисало с колхозных телег.
И сторож угрюмый, такой же оборванный нищий,
Тебя пожалел и в кибитку привел на ночлег.
И голые дети к твоей подбежали котомке
И съели твой хлеб, разобрали твои черепки.
Веселые дети — согдийские были потомки,
И жили они, оппонентам твоим вопреки.
Оглядывал ты краснощеких согдийцев искомых
И видел их предков, одетых в броню и шелка.
И долгую ночь под задумчивый треск насекомых
Текли облака и летели века сквозь века.
И вышел ты в степь, и заржали далекие кони,
Далекие горы проснулись у края земли.
И близкие звезды чуть-чуть наклонили ладони,
И плоские скалы воздетые руки свели.
Подобные птицам над степью парили зарницы
Подобно зарницам взлетали и гасли орлы.
И был человек осторожной слезой на реснице,
Босым пешеходом, застывшим на гребне скалы.
И, глядя на степь, на великую степь Туркестана,
Ты вспомнил на миг в эту душную южную ночь
Кушанскую девочку, спавшую в чреве кургана,
Как старую мать и уже нерожденную дочь.
И слышались отзвуки и плача, и смеха,
И псы завывали, и время гремело трубой.
И скифские стрелы вращались воронками эха,
И синее небо со свистом несли за собой...
Широка, широка развернувшая крылья равнина,
И земля глубока, и воздушная высь голуба.
Под лопатой — трава, под травой — перегнившая глина,
А потом — черепки, а потом — черепа, черепа.
— Все копаешь, старик, до седьмого, до смертного пота!
— Ты копаешь, старик, да кто тебе спать не велит?
— И хотел бы заснуть, да — работа, работа, работа...
— И грядущее время шумит за спиною, шумит!
Старик археолог! Мой добрый и первый учитель!
Ты видел Хорезм, обошел и Тянь-Шань и Памир,
Хорошо ты прожил и зрелищ великих был зритель,
И мертвые боги тебя призывали на пир.
Не тень ли твоя анфиладами каменных комнат
Бредет и копает! А сумрак тягуч и тяжел...
Предсказывать прошлое, чтобы грядущее помнить,
Ты мне завещал и в глубокую землю сошел.