Николай Рубцов

Живу вблизи пустого храма,
На крутизне береговой,
И городская панорама
Открыта вся предо мной.
Пейзаж, меняющий обличье,
Мне виден весь со стороны
Во всём таинственном величье
Своей глубокой старины.

Там, за рекою, свалка брёвен,
Подъёмный кран, гора песка,
И торопливо – час неровен! –
Полощут женщины с мостка
Своё бельё – полны до края
Корзины этого добра,
А мимо, волны нагоняя,
Летят и воют катера.

Сады. Желтеющие зданья
Меж зеленеющих садов,
И тёмный, будто из преданья,
Квартал дряхлеющих дворов,
Архитектурный чей-то опус,
Среди квартала… Дым густой…
И третий, кажется, автобус
Бежит по линии шестой.

Где строят мост, где роют яму,
Везде при этом крик ворон,
И обрывает панораму
Невозмутимый небосклон.
Кончаясь лишь на этом склоне,
Видны повсюду тополя,
И там, светясь, в тумане тонет
Глава безмолвного кремля…

Иван Кашпуров

Гуниб

Расулу Гамзатову

Гуниб, Гуниб! – хребтины гор – парадом,
И выше только неба синева.
Орлы и горцы селятся тут рядом,
Блюдя друг друга нравы и права.

Полёт орлов – и стать, и мощь, и гордость,
И голубая воля без границ…
Да, что-то есть в обличье их от горцев,
Как и у горцев что-то есть от птиц.

Гуниб, Гуниб! – подъята к солнцу близко
Скупая каменистая земля,
Где вечно спят под тяжким обелиском,
Кто штурмовал твердыню Шамиля.

А нынче здесь в просторном небе лета
Взмывают журавли под облака.
О всех погибших на земной планете
Они – и скорбь, и память на века.

Иван Кашпуров

На Азовском море

Виктору Лыкову

Словно в дикой стихии танца,
Разгоняя волну за волной,
От Ачуево до Бердянска
Ветер мечется, как шальной.

И зверея, ревёт, клокочет
Море ярости и беды.
Лишь мартын-хохотун хохочет
Над зелёною злобой воды.

Волны тешатся силой грубой.
Но волнам штормовым вопреки –
В море буйное, к чёрту в зубы
Направляются рыбаки.

Эти парни привыкли спорить
С ветром хлёстким, с косым дождём.
Им покорно Азовское море,
Им солёная зыбь – нипочём…

Пусть баркасы взлетают щепкой
На гривастые гребни валов –
Парни верят в удачу крепко
И в ещё небывалый улов.

Принесут им добычу сети.
И в награду за смелый труд
Затрепещут на палубе сельди
И серебряной грудой замрут.

Иван Кашпуров

На Домбае

Вершины гор взметнулись круто,
И вровень с ними – звёздный мир.
В ущелье холодно и люто
Вскипает дикий Гоначхир.

В ущелье буки вековые
Да корабельных сосен взлёт,
И мы с тобою пьём впервые
Не воду пьём, а жидкий лёд.

Костёр. Постреливают сучья,
Коптятся донья котелков.
Над ними каменные кручи
И кручи белых облаков.

Ну что им время, скалам этим?
Ну что им наша суета?
Мы перед ними, словно дети,
Хотя и дерзки иногда…

О, горы снежные Домбая,
Ручьёв и речек голоса,
Немые льды, и зелень мая,
И небом полные глаза!

Иван Кашпуров

Предкавказье

Степь и степь. Деревея полынистый запах
Да ветров азиатских звереющий храп.
Как медведицы, вставши на задние лапы,
Смотрят в дали веков глыбы каменных баб.

Здесь ещё не забыли курганы седые,
Что копытами острыми мяла траву
Полудикая конница хана Батыя,
Собираясь весною в набег на Москву.

Здесь гудела земля, словно бубен шамана,
От сорвавшихся вскачь полохливых коней.
Но скрывалась орда в сизой дымке тумана –
И опять тишина, степь да коршун над ней.

Здесь, на воле, сайгаки садами гуляли,
волчий выводок – вслед, и упрям, и свиреп.
Здесь некрасовцы раны свои заживляли,
И от гнева Петра укрывала их степь.

Предкавказье. Российской державы границы
От незванных гостей казаки стерегли.
По лощинам, по речкам селились станицы –
Обживались окраины русской земли.

Колыхались хлеба на орлиных просторах,
Возле копаней посконь сушилась, бела,
И рожали казачки детей, для которых
Степь горячая родиной светлой была.

Иван Кашпуров

Теберда

Палатку выдал пункт проката,
И вот я выбрался сюда,
Где широко на перекатах
Шумит шальная Теберда.

Она, синя, как небо сине,
Как сини льды, она синя.
Её извечный шум в теснине
Врачует бережно меня.

Мой слух натружен гулом улиц,
Любовью горькою душа…
Сижу на брёвнышке, ссутулясь,
Сосновой свежестью дыша.

И убаюкивает речка
Нехитрой песенкой своей.
Лишь мама пела та сердечно
Над колыбелькою моей.